Here is the complete side-by-side table for the new scan, with the languages ordered exactly as requested: Russian, English, French original, and Spanish. The text is split into logical chunks for easy comparison.
| Русский (Russian) | English | Français (Original) | Español (Spanish) |
|---|---|---|---|
| Chunk 1: Заголовок и введение | Chunk 1: Title and Introduction | Chunk 1: Titre et introduction | Chunk 1: Título e introducción |
| ТИФАЙН САМОЯУЛЬТ С тактом НАШИ ИЗРАНЕННЫЕ ЖИЗНИ. НАЗВАНИЕ НОВОГО ЭССЕ КЛЕР МАРИН не выдает ту огромную нежность, которая исходит от книги. Она предлагает философию связи, которая также является приглашением к контакту, к прикосновению, к встречам тел в их «чувствительной пористости». В центре произведения, естественно, отведено место негативному влиянию, насилию, непоправимым ранам. Но цель Клер Марин, тем не менее, не сделать каждого из нас островом, к чему ведут резкие разрывы индивидуалистической логики: «Сшить то, что было разделено, и таким образом, возможно, восстановить наши основные связи». | TIPHAINE SAMOYAUILT Tactfully OUR FLAYED LIVES. THE TITLE OF CLAIRE MARIN’S NEW ESSAY does not hint at the very great gentleness that emanates from the book. It offers a philosophy of connection that is also an invitation to contact, to touch, to encounters of bodies in their «sensitive porosity». At the heart of the work, a place is naturally reserved for negative hold, violence, irreparable entrails. But Claire Marin’s purpose is nevertheless not to make each of us an island, as the sharp cuts of individualist logic lead us to do: «Suture what has been separated, and thus perhaps repair our essential links.» | TIPHAINE SAMOYAUILT Avec tact NOS VIES ÉCORCHÉES. LE TITRE DU NOUVEL ESSAI DE CLAIRE MARIN ne laisse pas deviner la très grande douceur qui émane du livre. Celui-ci propose une philosophie du lien qui est aussi une invitation au contact, au toucher, aux rencontres des corps dans leur « porosité sensible ». Au cœur de l’ouvrage, une place est naturellement réservée aux emprises négatives, aux violences, aux entrailles irréparables. Mais le propos de Claire Marin vise néanmoins à ne pas faire de chacune et chacun de nous une île, comme y conduisent les coupures tranchantes de la logique individualiste : « Suturer ce qui a été séparé, et ainsi peut-être réparer nos liens essentiels. » | TIPHAINE SAMOYAUILT Con tacto NUESTRAS VIDAS DESOLLADAS. EL TÍTULO DEL NUEVO ENSAYO DE CLAIRE MARIN no deja adivinar la gran dulzura que emana del libro. Este propone una filosofía del vínculo que es también una invitación al contacto, al tacto, a los encuentros de los cuerpos en su «porosidad sensible». En el corazón de la obra, un lugar está naturalmente reservado a las sumisiones negativas, a las violencias, a las entrañas irreparables. Pero el propósito de Claire Marin pretende, no obstante, no hacer de cada uno de nosotros una isla, como conducen los cortes tajantes de la lógica individualista: «Suturar lo que ha sido separado, y así quizás reparar nuestros vínculos esenciales.» |
| Chunk 2: Стиль и философия | Chunk 2: Style and Philosophy | Chunk 2: Style et philosophie | Chunk 2: Estilo y filosofía |
| Письмо отличается большой деликатностью, что измеряется двумя отличительными чертами: развертывая позитивную силу утверждения, фраза никогда не бывает категоричной; более того, сопровождая себя другими, философами и писателями, Клер Марин никогда не делает свои ссылки аргументами авторитета. Она побуждает мыслить самостоятельно. Это, несомненно, причины ее успеха у читателей – каждая из ее книг продается десятками тысяч экземпляров; ее темы встречаются с общей жизнью, а ее читатели, философы (Морис Мерло-Понти, Фридрих Ницше, Жан-Люк Нанси), писатели (Анри Мишо, Поль Валери, Ги де Мопассан, Неж Синно), присоединяются к описанному опыту, сами являются опытом. Она отправляется искать в книгах порой неожиданные размышления, которые заставляют нас видеть вещи иначе. Кто помнит, например, что Аристотель – чей реальный труд, правда, преподнес немало необычайных сюрпризов – создал в «Частях животных» размышление о щекотке? Щекотливое животное, которым является человек, благодаря тонкости своей кожи и способности смеяться, меняет наше представление о политическом животном, которое отнюдь не менее рационально. Однако, по мнению Клер Марин, возможно основать политику на наших уязвимостях, политику, движущей силой которой было бы прикосновение, понимаемое одновременно как физический контакт и как моральная эмоция. «Кожа — это среда», — пишет она несколько раз; она может быть ставкой, причалом, способом привязаться. | The writing is of great delicacy, which can be measured by two distinctive features: while deploying a positive power of affirmation, the sentence is never assertive; moreover, by accompanying herself with others, philosophers and writers, Claire Marin never makes her references arguments of authority. She encourages thinking for oneself. These are undoubtedly the reasons for her success with readers – each of her books sells several tens of thousands of copies; her subjects meet common life and her readers, from philosophers (Maurice Merleau-Ponty, Friedrich Nietzsche, Jean-Luc Nancy), writers (Henri Michaux, Paul Valéry, Guy de Maupassant, Neige Sinno), join the experiences described, are themselves experiences. She goes to seek in books sometimes unexpected reflections, which make us see things differently. Who remembers, for example, that Aristotle – whose real work, it is true, had many extraordinary surprises – had produced, in Parts of Animals, a reflection on tickling? The ticklish animal that the human would be, thanks to the finesse of their skin and their capacity to laugh, changes us from the political animal, perfectly less rational. It is however possible, according to Claire Marin, to found a politics from our vulnerabilities, a politics that would have as its conducting body touch, understood at once as physical contact and as moral emotion. «The skin is a milieu,» she writes several times; it can be a stake, a mooring, a way of attaching oneself. | L’écriture est d’une grande délicatesse, ce qui se mesure à deux traits distinctifs : tout en déployant une puissance positive d’affirmation, la phrase n’est jamais assertive ; de plus, en s’accompagnant des autres, philosophes et écrivains, Claire Marin ne fait jamais de ses références des arguments d’autorité. Elle incite à penser par soi-même. Ce sont sans doute les raisons de son succès auprès du lectorat – chacun de ses livres se vend à plusieurs dizaines de milliers d’exemplaires ; ses sujets rencontrent la vie commune et ses lecteurs, de philosophes (Maurice Merleau-Ponty, Friedrich Nietzsche, Jean-Luc Nancy), d’écrivains (Henri Michaux, Paul Valéry, Guy de Maupassant, Neige Sinno), rejoignent les expériences décrites, sont en elles-mêmes des expériences. Elle va chercher dans les livres des réflexions parfois inattendues, qui nous font voir les choses autrement. Qui se souvient, par exemple, qu’Aristote – dont, il est vrai, l’œuvre réelle bien des surprises extraordinaires – avait produit, dans Les Parties des animaux, une réflexion sur les chatouilles ? L’animal chatouilleux que serait l’humain, grâce à la finesse de sa peau et sa capacité à rire, nous change de l’animal politique, parfaitement moins rationnel. Il est pourtant possible, selon Claire Marin, de fonder une politique à partir de nos vulnérabilités, une politique qui aurait comme corps conducteur le toucher, entendu à la fois comme contact physique et comme émotion morale. « La peau est un milieu », écrit-elle à plusieurs reprises ; elle peut être un enjeu, une amarre, une façon de s’attacher. | La escritura es de una gran delicadeza, lo que se mide por dos rasgos distintivos: desplegando una potencia positiva de afirmación, la frase nunca es asertiva; además, al acompañarse de otros, filósofos y escritores, Claire Marin nunca hace de sus referencias argumentos de autoridad. Incita a pensar por uno mismo. Sin duda son estas las razones de su éxito entre los lectores – cada uno de sus libros se vende por decenas de miles de ejemplares; sus temas se encuentran con la vida común y sus lectores, de filósofos (Maurice Merleau-Ponty, Friedrich Nietzsche, Jean-Luc Nancy), de escritores (Henri Michaux, Paul Valéry, Guy de Maupassant, Neige Sinno), se unen a las experiencias descritas, son en sí mismas experiencias. Ella va a buscar en los libros reflexiones a veces inesperadas, que nos hacen ver las cosas de otra manera. ¿Quién recuerda, por ejemplo, que Aristóteles – cuya obra real, es cierto, produjo muchas sorpresas extraordinarias – había producido, en Las Partes de los Animales, una reflexión sobre las cosquillas? El animal cosquilloso que sería el humano, gracias a la finura de su piel y su capacidad de reír, nos cambia del animal político, perfectamente menos racional. Sin embargo, es posible, según Claire Marin, fundar una política a partir de nuestras vulnerabilidades, una política que tendría como cuerpo conductor el tacto, entendido a la vez como contacto físico y como emoción moral. «La piel es un medio», escribe ella en varias ocasiones; puede ser un envite, un amarre, una forma de aferrarse. |
| Chunk 3: Структура и язык | Chunk 3: Structure and Language | Chunk 3: Structure et langue | Chunk 3: Estructura y lenguaje |
| Краткие главы, из которых состоит ее книга, организованные в семь больших разделов, разворачивающих аргументацию как различные станции посвященческого пути, часто вводятся обыденными сценами, вероятно, автобиографического характера, но лишь постольку, поскольку они могли бы принадлежать жизни каждого: шелушащаяся кожа, нежная ласка, контакт «кожа к коже», который практикуют с младенцами, привычка цепляться в слишком больших транспортных средствах, шрамы, превращающие тела в чувствительные архивы. «Наполненный тайными толщами, и слоями, и тонкими корками, прежде чем добраться до живого»: речь иногда идет о том, чтобы «влезть в шкуру другого» или «спасти свою шкуру»: философ работает с этими распространенными выражениями языка, которые фиксируют реальность, но не злоупотребляет игрой слов. Как и кожа, язык не является гладкой внешней оболочкой; его поверхность позволяет получить доступ к знанию изнутри. | The brief chapters that make up her book, organized into seven large sections that deploy the argumentation like the different stations of an initiatory journey, are often introduced by ordinary scenes, with a probable autobiographical charge, but only insofar as they could belong to everyone’s life: peeling skin, gentle caress, skin-to-skin practiced with infants, clinging in overly large vehicles, scars that make bodies sensitive archives. «Filled with secret thicknesses and strata and fine barks before arriving at the quick»: it is sometimes about «putting oneself in someone else’s skin» or «saving one’s skin»: the philosopher works on these common expressions of the language that record reality but she does not abuse puns. Like skin, language is not a smooth exteriority; its surface allows access to a knowledge from within. | Les brefs chapitres qui composent son livre, organisés en sept grandes sections qui déploient l’argumentation comme les différentes stations d’un parcours initiatique, sont souvent introduits par des scènes ordinaires, à probable charge autobiographique, mais seulement dans la mesure où elles pourraient appartenir à la vie de tout le monde : la peau qui pèle, la caresse douce, le peau à peau que l’on pratique avec les nourrissons, le fait de se cramponner dans des véhicules trop grands, les cicatrices qui font des corps des archives sensibles. « Comblé d’épaisseurs secrètes et de strates et de fines écorces avant d’arriver au vif » : il s’agit parfois de « se mettre dans la peau d’un autre » ou de « sauver sa peau » : la philosophe travaille sur ces expressions courantes de la langue qui enregistrent le réel mais elle n’abuse pas des jeux de mots. Comme la peau, la langue n’est pas une extériorité lisse ; sa surface permet d’accéder à un savoir du dedans. | Los breves capítulos que componen su libro, organizados en siete grandes secciones que despliegan la argumentación como las diferentes estaciones de un recorrido iniciático, a menudo se introducen por escenas ordinarias, con una probable carga autobiográfica, pero solo en la medida en que podrían pertenecer a la vida de cualquiera: la piel que se pela, la caricia suave, el piel con piel que se practica con los recién nacidos, el hecho de aferrarse en vehículos demasiado grandes, las cicatrices que hacen de los cuerpos archivos sensibles. «Colmado de espesores secretos y de estratos y de finas cortezas antes de llegar al vivo»: se trata a veces de «ponerse en la piel de otro» o de «salvar el pellejo»: la filósofa trabaja sobre estas expresiones corrientes de la lengua que registran lo real pero no abusa de los juegos de palabras. Como la piel, la lengua no es una exterioridad lisa; su superficie permite acceder a un saber del interior. |
| Chunk 4: Насилие и прикосновение | Chunk 4: Violence and Touch | Chunk 4: Violence et toucher | Chunk 4: Violencia y tacto |
| «В какой момент необратимое становится насилием?» Стремясь быть примирительной и, возможно, даже утешительной, книга «Наши израненные жизни» не уходит от вопроса. Несогласованные ласки, грубые, даже преступные и смертельные жесты: далеко не простое извращение современных социальных практик, которые видят угрозу в каждом контакте, книга признает важность границ для этих порогов, которыми являются тела. Прикосновение может причинить боль; что обнаруживает персонаж Ленни в «О мышах и людях» Джона Стейнбека (Gallimard, 1939), который невольно душит существ, которых он просто хотел погладить, чему учатся на своем горьком опыте жертвы изнасилований и инцеста со стороны тех, кто хочет насильно оставить свой след на теле другого. Здесь Клер Марин предлагает красивое и эллиптическое прочтение «Ослиной шкуры» Кристин Анго (Stock, 2003). | «At what moment does the irreversible become violence?» While wanting to be conciliatory, and perhaps even comforting, Nos vies écorchées does not elude the question. Non-consensual caresses, brutal gestures, even criminal and deadly: far from being a simple inversion of current social practices that perceive a threat in every contact, the book recognizes the importance of limits for those thresholds that bodies are. Touching can hurt; what the character Lennie discovers in Of Mice and Men by John Steinbeck (Gallimard, 1939), who unintentionally suffocates beings he simply wanted to caress, what victims of rape and incest learn at their expense from those who want to violently leave their mark on the other’s body. Here, Claire Marin offers a beautiful and elliptical reading of Peau d’âne by Christine Angot (Stock, 2003). | « À quel moment l’irréversible devient-il violence ? » Tout en se voulant réconciliateur, et peut-être même réconfortant, Nos vies écorchées n’élude pas la question. Des caresses non consenties, des gestes brutaux, voire criminels et mortels : loin d’être une simple inversion des pratiques sociales actuelles qui perçoivent dans chaque contact une menace, le livre reconnaît l’importance des limites pour ces seuils que sont les corps. Toucher peut faire mal ; ce que découvre le personnage de Lennie, dans Des souris et des hommes, de John Steinbeck (Gallimard, 1939), qui étouffe sans le vouloir des êtres qu’il voulait tout simplement caresser, ce qu’apprennent à leurs dépens les victimes de viols et d’inceste de la part de ceux qui veulent laisser violemment leur marque sur le corps de l’autre. Ici, Claire Marin propose une belle et elliptique lecture de Peau d’âne, de Christine Angot (Stock, 2003). | «¿En qué momento lo irreversible se convierte en violencia?» Sin dejar de querer ser conciliador, y quizás incluso reconfortante, Nuestras vidas desolladas no elude la cuestión. Caricias no consentidas, gestos brutales, incluso criminales y mortales: lejos de ser una simple inversión de las prácticas sociales actuales que perciben en cada contacto una amenaza, el libro reconoce la importancia de los límites para esos umbrales que son los cuerpos. Tocar puede hacer daño; lo que descubre el personaje de Lennie, en De ratones y hombres, de John Steinbeck (Gallimard, 1939), que asfixia sin querer a seres que solo quería acariciar, lo que aprenden a su costa las víctimas de violaciones e incesto por parte de quienes quieren dejar violentamente su marca en el cuerpo del otro. Aquí, Claire Marin propone una bella y elíptica lectura de Piel de asno, de Christine Angot (Stock, 2003). |
| Chunk 5: Цитата на полях | Chunk 5: Sidebar Quote | Chunk 5: Citation en marge | Chunk 5: Cita al margen |
| «Новое эссе Клер Марин предлагает философию связи, которая также является приглашением к контакту, к прикосновению». | «Claire Marin’s new essay offers a philosophy of connection that is also an invitation to contact, to touch» | « Le nouvel essai de Claire Marin propose une philosophie du lien qui est aussi une invitation au contact, au toucher » | «El nuevo ensayo de Claire Marin propone una filosofía del vínculo que es también una invitación al contacto, al tacto» |
| Chunk 6: Медицина и насилие | Chunk 6: Medicine and Violence | Chunk 6: Médecine et violence | Chunk 6: Medicina y violencia |
| Читая первую книгу Клер Марин «Вне себя» (Allia, 2008), я была поражена гневом перед лицом страданий медицины на телах, страдающих от болезней, когда «десятки мужчин и женщин, принадлежащих близко или далеко к медицинской среде», наблюдают за вами «как за животным», выслушивают вас «с любопытством, отвращением», колют вас «с неловкостью или грубостью». Медицинское вторжение представало в этой книге как возможное насилие, но отношение к заботе изменилось; с Covid-19 насилие частично перешло на сторону медицинских работников с напряжением в больницах, отсутствием средств, управленческой жесткостью, давящей на эти учреждения. Эта книга была написана после этого кризиса, это чувствуется. | I had been struck when reading Claire Marin’s first book Hors de moi (Allia, 2008) by the anger in the face of the affliction of medicine on bodies suffering from illness, when «dozens of men and women belonging closely or remotely to the medical world» observe you «like an animal», auscultate you «with curiosity, disgust», prick you «with clumsiness or brutality». Medical intrusion appeared in this book as a possible violence but the relationship to care has changed; with Covid-19, violence has passed partly to the side of caregivers with the tension on hospitals, the lack of resources, the managerial harshness weighing on these establishments. This book was written after this crisis, it shows. | J’avais été frappée en lisant le premier livre de Claire Marin Hors de moi (Allia, 2008) par la colère face à l’affliction de la médecine sur les corps souffrant de maladie, lorsque « des dizaines d’hommes et de femmes appartenant de près ou de loin au milieu médical » vous observent « comme un animal », vous auscultent « avec curiosité, dégoût », vous piquent « avec maladresse ou brutalité ». L’intrusion médicale relevait dans ce livre comme une violence possible mais le rapport au soin a changé ; avec le Covid-19, la violence est passée en partie du côté des soignants avec la tension sur les hôpitaux, l’absence de moyens, la rudesse managériale qui pèse sur ces établissements. Ce livre a été écrit après cette crise, cela se sent. | Me había quedado impresionada al leer el primer libro de Claire Marin Hors de moi (Allia, 2008) por la ira frente a la aflicción de la medicina sobre los cuerpos que sufren de enfermedad, cuando «decenas de hombres y mujeres pertenecientes de cerca o de lejos al mundo médico» te observan «como a un animal», te auscultan «con curiosidad, asco», te pinchan «con torpeza o brutalidad». La intrusión médica aparecía en este libro como una violencia posible, pero la relación con el cuidado ha cambiado; con el Covid-19, la violencia ha pasado en parte del lado de los cuidadores con la tensión en los hospitales, la falta de medios, la dureza gerencial que pesa sobre estos establecimientos. Este libro fue escrito después de esta crisis, se nota. |
| Chunk 7: Искусство и заключение | Chunk 7: Art and Conclusion | Chunk 7: Art et conclusion | Chunk 7: Arte y conclusión |
| В центре книги Клер Марин сталкивает «Святого Франциска Ассизского» Франсиско де Сурбарана и «Автопортрет в худи» современной художницы Клер Табуре. Между картиной 1630 года и картиной 2020 года видимая общая черта — капюшон, который частично закрывает лицо. Но первый поднимает глаза к небу, словно удивленный божественной силой, тогда как вторая, кажется, с вызовом смотрит на того, кто ее созерцает, одежда стирает признаки пола и социального статуса. В обоих случаях одежда покрывает, обволакивает, окружает и стирает тело, превращая его в пространство отстранения. «Одежда становится территорией, которая играет с присутствием и отсутствием, экспозицией и возможностью побега. Это то место, которое я занимаю с собой». Это то место, которое я ношу с собой: эта простая и глубокая фраза типична для стиля Клер Марин, того, что я называю ее «тактом». | At the center of the book, Claire Marin confronts the Saint Francis of Assisi by Francisco de Zurbarán, Autoportrait au hoodie by contemporary artist Claire Tabouret. Between the 1630 painting and that of 2020, the visible common point is the hood, which partly covers the face. But the first raises his eyes to heaven, as if surprised by divine power, while the second seems to look with defiance at the one who contemplates her, the garment erasing the signs of gender and social status. In both cases, the garment covers, envelops, surrounds and erases the body, making it a space of withdrawal. «The garment becomes a territory, which plays with presence and absence, exposure and the possibility of escape. It is this place that I occupy with myself.» It is this place that I carry with me: this simple and profound sentence is typical of Claire Marin’s style, what I call her «tact». | Au centre du livre, Claire Marin confronte le Saint François d’Assise de Francisco de Zurbarán, Autoportrait au hoodie de l’artiste contemporaine Claire Tabouret. Entre le tableau de 1630 et celui de 2020, le point commun visible est la capuche, qui recouvre en partie le visage. Mais le premier lève les yeux au ciel, comme surpris par la puissance divine, quand la seconde semble regarder avec défi celui ou celle qui la contemple, le vêtement effaçant les signes de genre et de statut social. Dans les deux cas, l’habit recouvre, enveloppe, entoure et efface le corps, en fait un espace de retrait. « Le vêtement devient un territoire, qui joue avec la présence et l’absence, l’exposition et la possibilité d’échappement. Il est cette place que j’occupe avec moi. » Il est cette place que je porte avec moi : cette phrase simple et profonde est typique du style de Claire Marin, ce que j’appelle son « tact ». | En el centro del libro, Claire Marin confronta el San Francisco de Asís de Francisco de Zurbarán, Autorretrato con sudadera de la artista contemporánea Claire Tabouret. Entre el cuadro de 1630 y el de 2020, el punto en común visible es la capucha, que cubre en parte el rostro. Pero el primero levanta los ojos al cielo, como sorprendido por el poder divino, mientras que la segunda parece mirar con desafío a quien la contempla, la prenda borrando los signos de género y estatus social. En ambos casos, la prenda cubre, envuelve, rodea y borra el cuerpo, lo convierte en un espacio de retirada. «La prenda se convierte en un territorio, que juega con la presencia y la ausencia, la exposición y la posibilidad de escape. Es este lugar que ocupo conmigo». Es este lugar que llevo conmigo: esta frase simple y profunda es típica del estilo de Claire Marin, lo que yo llamo su «tacto». |
| Chunk 8: Информация об издании | Chunk 8: Publication Info | Chunk 8: Informations d’édition | Chunk 8: Información de publicación |
| NOS VIES ÉCORCHÉES, Клер Марин, Flammarion, 256 с., 21 €, цифровая версия 15 €. | NOS VIES ÉCORCHÉES, by Claire Marin, Flammarion, 256 p., €21, digital €15. | NOS VIES ÉCORCHÉES, de Claire Marin, Flammarion, 256 p., 21 €, numérique 15 €. | NOS VIES ÉCORCHÉES, de Claire Marin, Flammarion, 256 p., 21 €, digital 15 €. |
(Note: The date stamp at the bottom right of the scan reads «Le Monde 11/09/26».)
